Курт Воннегут. Наследство Фостера



Я - продавец умных советов для богатых людей. Служу я в фирме, которая дает указания, как выгоднее размещать капитал. Прожить на мою зарплату можно, но пока я новичок в этом деле, и тут особенно не разойдешься. Да еще пришлось завести специальное обмундирование: мягкую шляпу, темно-синее пальто, двубортный костюм, как у банкиров, - серый, в полосочку, - строгий полосатый галстук, полдюжины белых рубашек, полдюжины черных носков и серые перчатки.
К клиентам я езжу на такси - аккуратный, чистенький, вежливый. Я веду себя так, будто сам только что загреб уйму денег на выгодной биржевой операции, а к ним зашел скорее по общественной линии, а вовсе не по делу. Когда я прихожу, весь в новом, с хрустящими бумагами и текущими анализами биржевых операций в красивых папках, клиенты обычно, как и положено, реагируют на мой визит как на посещение священника или врача: я взял дело в свои руки, значит, все пойдет прекрасно.
Чаще всего я общаюсь со старыми дамами, которые благодаря железному здоровью оказались наследницами немалой толики земных благ. Я перелистываю их акции и излагаю им мнение наших экспертов, как и куда вложить эти бумаги, - богатство, - их запасы, - пусть растут и процветают. Без дрожи в голосе я говорю о десятках тысяч долларов, с полным спокойствием смотрю на ценные бумаги - тысяч на сто - и только с видом знатока произношу: "Мммм-м-мда... М-мда..."
Так как у меня лично никаких ценных бумаг нет и в помине, моя работа несколько похожа на работу голодного мальчишки, развозящего сладости из кондитерской. Но по-настоящему я это почувствовал, только когда Герберт Фостер попросил меня проверить его финансы.
Он позвонил мне как-то вечером и сказал, что приятель порекомендовал ему обратиться ко мне, так не могу ли я прийти поговорить с ним по одному делу. Я умылся, побрился, почистил башмаки, надел свой "мундир" и с важным видом подъехал к нему на такси.
У людей моей профессии, а может быть, и у всех людей, есть неприятная привычка - определять годовой заработок человека по его жилью, машине и одежде. Герберт Фостер зарабатывал не больше шести тысяч долларов в год - за это я ручался. Поймите меня правильно: против людей се скромным достатком у меня нет возражений, кроме одного; очень важного: на них я ничего заработать не могу. Было как-то обидно, что Фостер отнимет у меня время из-за каких-нибудь несчастных акций ценой в несколько сот долларов. Ну, скажем, даже в тысячу долларов: все равно я на этом заработаю от силы доллара два или три.

И вот я сижу у Фостера в стандартном домике послевоенного образца - из готовых деталей, с пристройкой-мезонином. Видно, хозяева воспользовались предложением местного магазина - сразу купить всю обстановку для трехкомнатной квартиры, включая и пепельницы, и плевательницу, и картины на стены, всего 199 долларов 99 центов. Но раз я уже влип, черт бы меня подрал, надо будет просмотреть его жалкие бумажонки и поскорей убраться отсюда.
- Славный у вас домик, мистер Фостер, - сказал я. - А это, наверное, ваша милейшая супруга?
Худая и явно въедливая женщина деланно улыбалась мне. На ней был полинявший халат с изображениями охоты на лисиц. Узор халата никак не уживался с яркой обивкой кресла, и мне пришлось сощурить глаза, чтобы выделить ее лицо из этой пестрой безвкусицы.
- Рад познакомиться, миссис Фостер, - сказал я. Около нее лежала груда носков и белья для починки, и Герберт сказал, что зовут ее Альма - вполне подходящее имя.
- А это - молодой хозяин, - сказал я. - Умница, сразу видно. И похож на папочку.
Двухлетний карапуз вытер грязные ручонки об мои брюки, шмыгнул носом и потопал к пианино. Он встал у края клавиатуры и начал барабанить на самой высокой ноте - минуту, потом другую, потом третью.
- Музыкальный, - сказала Альма, - весь в отца.
- А вы играете, мистер Фостер?
- Только классику; - сказал Герберт. Я впервые разглядел его как следует. Худощавый, круглое веснушчатое лицо, крупные зубы - такая внешность у меня обычно ассоциировалась с ловкачами, со всезнайками. Трудно было поверить, что он доволен своей некрасивой женой и привязан к семейству, как он старался показать. А может быть, мне только почудилось, что в его спокойном взгляде таится какая-то тихая безнадежность.
- А тебе не пора на собрание, дорогая? - спросил он жену.
- Нет, в последнюю минуту все отменили.
- Так вот, насчет ваших капиталовложений... - начал я. Герберт растерялся:
- Как вы сказали?
- Я про ваши капиталовложения - ваши ценные бумаги.
- А-а, да, да. Зайдемте, пожалуйста в спальню. Там поговорим спокойнее.
Альма отложила шитье:
- Это что еще за бумаги?
- Займы, дорогая. Государственный заем.
- Надеюсь, ты не собираешься их продавать, Герберт?
- Нет, Альма. Мне только надо посоветоваться.
- Понятно, - сказал я, нащупывая почву. - А... ммм... на какую сумму у вас заем?
- Триста пятьдесят долларов, - гордо сказала Альма,
- Ах, так, - сказал я. - Зачем же нам уединяться в спальню? Мой совет, - и я с вас ничего за это не возьму, - держите свой капиталец, пока он не станет давать прибыль. А теперь разрешите мне вызвать такси...
- Прошу вас, - сказал Герберт, стоя в дверях спальни, - мне надо еще кое о чем вас спросить.
- О чем это? - сказала Альма.
- Есть кое-какие планы на дальнейшее время, - неопределенно сказал Герберт.
- Ты бы лучше планировал на ближайшее время, нам в этом месяце расплачиваться с бакалейщиком.
- Прошу вас, - повторил Герберт.
Я пожал плечами и пошел за ним в спальню. Он закрыл за мной двери. Сидя на краю кровати, я смотрел, как он отворил небольшую отдушину в стене, где проходили водопроводные трубы из ванной. Он просунул руку вверх и, крякнув вытащил оттуда большой конверт.
- Ого, - сказал я равнодушно. - Так вот куда вы прячете бумаги. Остроумно. Только зря вы трудились, мистер Фостер. Я прекрасно знаю, что такое государственный заем.
- Альма! - позвал Фостер.
- Да, Герберт? .м
- Свари-ка нам кофе!
- Я по вечерам кофе не пью, - сказал я.
- У нас с обеда остался, - сказала Альма.
- Не сплю, если вечером выпью кофе, - сказал я.
- Нет, ты свежий завари, - сказал Герберт. - Свежий! Заскрипели пружины кресла, неохотно зашаркали на кухню шаги.
- Держите, - сказал Герберт, бросая конверт мне на колени. - Я в этом деле ничего не понимаю, мне нужен деловой совет.
Ладно, дам этому типу деловой совет насчет его несчастного государственного займа в триста пятьдесят долларов.
- Это самые надежные бумаги, - сказал я. - Они не так подымаются в цене, как многие другие акции, и проценты по ним не больше, но зато они надежнее всего. Советую вам ни в коем случае с ними не расставаться. - Я встал: - А теперь, если разрешите, я вызову такси.
- Вы их не посмотрели.
Я вздохнул и развязал красный шнурок на конверте. Ничего не поделаешь - придется полюбоваться этими бумагами. Я высыпал на колени займы и список каких-то акций. Быстро перелистав займы, я неторопливо прочел список акций.
- Ну что?
Я положил список на вылинявшее покрывало, и, стараясь сдержать волнение, спросил:
- Ммммм-нда-а... Простите, а вы мне не скажете, откуда к вам попали акции из этого списка?
- От деда в наследство, два года назад, - сказал он. - Бумаги лежат на хранении у адвоката, который ведал его делами. Он мне и послал этот список.
- А вы знаете, сколько стоят эти акции?
- Да, их оценили, когда вводили меня в наследство. - Он назвал мне цифру, и, к моему изумлению, вид у него при этом был какой-то туповатый, даже, пожалуй, недовольный.
- С тех пор они еще поднялись в цене, - сказал я.
- На сколько?
- По нынешним ценам они, пожалуй, стоят тысяч семьсот пятьдесят, мистер Фостер. Сэр, - добавил я.
Выражение его лица ничуть не изменилось. Мои слова произвели на него примерно такое же впечатление, как будто я ему сообщил, что зима нынче холодная. Он поднял брови, услышав, что Альма вернулась из кухни в комнату.
- Тссс! - сказал он.
- Она ничего не знает?
- Что вы! Нет, нет! - Он сам удивился своей горячности. - Просто время еще не подошло.
- Если разрешите взять этот список, я поручу нашей нью-йоркской конторе сделать для вас полный отчет и выработать дальнейшие рекомендации, - шепнул я. - Можно мне звать вас просто Гербертом, сэр?

Мой клиент Герберт Фостер три года не покупал себе нового костюма. У него никогда не было больше одной пары ботинок. Он беспокоился, что вовремя не заплатит взнос за свою подержанную машину, и питался рыбными консервами и сыром, считая, что мясо обходится слишком дорого. Его жена сама Шила себе платья, костюмчики Герберту-младшему, занавески и чехлы на мебель - все из одного куска, купленного по дешевке на распродаже. Фостеры изводились до чертиков, решая, купить ли для своего автомобиля новые шины или подержанные, а телевизор они ходили смотреть к знакомым через два дома. Они упорно старались прожить на скудный заработок Герберта - он служил бухгалтером в оптовой фирме.
Видит Бог - ничего постыдного в таком образе жизни нет, я, например, живу куда безалаберней, но было довольно нелепо видеть это, зная, что ежегодный доход Герберта, после выплаты всех налогов, составлял примерно тысяч двадцать.
Я поручил нашим специалистам оценить фостеровские бумаги, проанализировать все варианты роста прибылей, все колебания, возможные и в военной и в мирной обстановке, во время инфляции или падения цен, и так далее. Обзор занял около двадцати страниц - таких обзоров я еще своим клиентам не посылал. Обычно мы посылаем отчеты в картонных папках. Отчет для Герберта переплели в красный кожимит.
Я получил этот отчет в субботу днем и позвонил Герберту, - можно ли зайти, у меня для него есть очень хорошие новости. При беглом обзоре бумаг я их явно недооценил: выяснилось, что они на сегодняшний день стоят около восьмисот пятидесяти тысяч долларов.
- Теперь у меня есть все данные, полный анализ и советы специалистов, - сказал я, - и перспективы у вас отличные, мистер Фостер, просто отличные. Надо только изменить некоторые вложения, может быть, кое-где учесть спрос, но в основном...
- А вы сами сделайте все, что надо, - сказал он.
- Но когда же мы сможем все обсудить? Нам непременно надо посоветоваться, вместе решить. Сегодня вечером, например, я свободен.
- А я вечером работаю.
- Сверхурочно, на службе?
- Нет, другая работа - в ресторане. Там я занят весь конец недели - в пятницу, субботу и воскресенье, по вечерам.
Меня передернуло. У этого человека с его ценных вкладов ежедневно набегает не меньше семидесяти пяти долларов, а он три вечера в неделю работает дополнительно, чтобы свести концы с концами.
- А в понедельник?
- Играю на органе в церкви, там хор репетирует.
- Так во вторник?
- Добровольная пожарная дружина собирается по учебной тревоге.
- Вереду?
- Играю на рояле в церкви - там кружок народного танца.
- А в четверг?
- Ходим с Альмой в кино.
- Так когда же?
- Да вы сами делайте все, что надо.
- А разве вас не интересует, что я буду делать?
- Зачем мне интересоваться?
- Мне как-то стало бы легче, если бы вы были в курсе.
- Хорошо, в четверг, в двенадцать, позавтракаем вместе.
- Прекрасно. Но, может быть, вы просмотрите этот отчет и у вас найдутся вопросы?
Голос у него был недовольный.
- Ну ладно, ладно. Сегодня я дома до девяти вечера. Если не трудно, занесите отчет.
- Да, еще одно, Герберт. - Я приберег сюрприз под конец. - Я здорово обсчитался, когда назвал вам стоимость ваших бумаг. Теперь им цена никак не меньше восьмисот пятидесяти тысяч.
- А-аа...
- Я говорю, что вы на сто тысяч долларов богаче, чем мы думали.
- Угу. Ладно, делайте то, что считаете нужным.
- Хорошо, сэр, - сказал я, но он уже повесил трубку.

Меня задержали дела, и я попал к Фостерам только в четверть десятого. Герберт уже ушел. Альма открыла мне дверь и, к моему удивлению, попросила отчет, который я спрятал под пальто.
- Герберт сказал, что мне там смотреть нечего, - сказала Альма, - так что не волнуйтесь, я туда и не загляну.
- Герберт так вам сказал? - спросил я осторожно.
- Да, он сказал, что это негласные сведения о тех акциях, которые вы хотите ему продать.
- Ага, м-да, конечно. Ну что ж, раз он разрешил оставить бумаги вам, возьмите, пожалуйста.
- Он мне сказал, что ему пришлось дать вам обещание - никому эти бумаги не показывать.
- Что? Ах, да, да. Извините - такие у нашей фирмы правила.
В ней почувствовалась некоторая враждебность:
- Одно только могу вам сказать, и не глядя на ваши бумаги: ни одного займа я ему продавать не позволю, и никаких акций он покупать не будет.
- Да я никогда ему и не посоветую их продавать, миссис Фостер.
- Чего же вы тогда к нему ходите?
- Ну, как знать, а вдруг он когда-нибудь и сможет что-то купить, - сказал я и тут увидел, что руки у меня в чернилах, - видно, запачкал перед уходом к Фостерам.
- Вы не разрешите мне вымыть руки? - спросил я. Она очень неохотно впустила меня, стараясь держаться подальше, насколько позволял узкий коридорчик.
В ванной я думал о списке ценных бумаг, который Герберт вытащил из-под фанерной обшивки. Бумаги эти означали зимний отдых во Флориде, филе-миньон, старое бургундское, "ягуары", шелковое белье, обувь на заказ, кругосветные путешествия... Словом, что ни назовешь, все было доступно Герберту Фостеру. Я тяжело вздохнул: мыло в фостеровской мыльнице было все в пятнах, не очень чистое, слепленное в комок из маленьких обмылков разных сортов.
Я поблагодарил Альму и пошел к выходу. Проходя мимо камина, я остановился и взглянул на небольшую раскрашенную фотографию:
- Хорошо вы тут вышли, - сказал я, делая робкую попытку наладить отношения. - Мне очень нравится.
- Все так говорят. Только это не я. Это мать Герберта.
- Поразительное сходство, - сказал я. Это была чистая правда. Герберт женился на такой же точно девушке, как его добрый старый папаша. - А это фотография его отца?
- Нет, моего. Нам его отец тут не нужен. Как видно, я попал в больное место. Может, хоть теперь я что-то узнаю.
- Герберт такой славный человек, - сказал я, - наверное, и отец у него был хороший?
- Он бросил жену и ребенка. Вот вам и хороший. Вы лучше при Герберте о нем не вспоминайте.
- Простите. Значит, все хорошее Герберт унаследовал от матери?
- Она была святая. Это она воспитала Герберта в страхе Божьем, вырастила человеком порядочным, честным. - Голос Альмы звучал сурово.
- А она тоже была музыкантшей?
- Нет, это у него от отца. Но играет Герберт совсем по-другому: вкус у него хороший, любит классику, как его мать.
- Отец, наверно, играл в джазе? - подсказал я.
- Да, он любил играть на рояле в притонах, дышать дымом, пить джин, только бы не сидеть дома, с женой и ребенком. И мать Герберта наконец сказала - пусть выбирает...
Я сочувственно кивнул. Видно, Герберт потому и считает свое богатство неприкосновенным, грязным, что оно перешло к нему по наследству от отцовских предков.
- А вот дедушка, который умер два года назад...
- Он содержал Герберта с матерью, когда его сын их бросил. Герберт его обожал. - Она грустно покачала головой: - Умер без гроша: нищим.
- Какая жалость!
- Я и то надеялась, может, он нам хоть что-то оставит, чтобы Герберту по вечерам не работать, - сказала Альма.

Мы пытались перекричать шум и грохот посуды в тесном кафетерии, где Герберт завтракал ежедневно. Угощал я, - вернее, моя фирма, и заплатил я целых восемьдесят пять центов!
Я сказал:
- Послушайте, Герберт, прежде чем решать дальнейшие вопросы, надо установить - чего вы хотите от ваших капиталовложений: чтобы они постепенно росли или же давали доход немедленно?
Это было стандартное вступление к деловым переговорам с клиентами. Но чего ждал от своих вложений он, одному Богу было известно. Явно не того, чего ждали все другие, - денег.
- Как вы скажете, - рассеянно проговорил Герберт. Он чем-то был расстроен и слушал меня не очень внимательно.
- Выслушайте же меня, Герберт. Вы должны понять одно: вы богатый человек. Вам надо обдумать - как выгоднее поместить ваше богатство.
- За этим я вас и пригласил. Чтобы не мне обдумывать, а вам. Не желаю я возиться со всякими налогами, закладами, перезакладами. Вы меня в эти дела не впутывайте.
- А ваши адвокаты перечисляли все дивиденды на ваш текущий счет?
- Да, там почти все цело. Я взял как-то тридцать два доллара на подарки к Рождеству и сто пожертвовал на церковь.
- Сколько же у вас на счету?
Он подал мне сберегательную книжку.
- Неплохо, - сказал я. Несмотря на безумную расточительность - подарки к Рождеству и щедрый дар церкви - он, худо-бедно, накопил пятьдесят тысяч двести двадцать семь долларов и тридцать три цента. - Разрешите спросить, отчего у человека с таким доходом может быть плохое настроение?
- Опять меня на работе ругали.
- Да вы купите всю их фирму и спалите к чертям.
- А я мог бы, верно? - Глаза у него вспыхнули, но сразу погасли.
- Герберт, да вы можете сделать все, что душе угодно.
- Да, вероятно... Зависит, как на это посмотреть.
Я наклонился к нему:
- А как именно вы на это смотрите, Герберт?
- Считаю, что каждый уважающий себя человек должен жить на свой заработок.
- Слушайте, Герберт...
- У меня прекрасная семья, жена, ребенок, у нас хороший дом, машина. И все заработано моими руками. Я свой долг по отношению к ним выполняю до конца. И я горжусь, что стал таким, каким меня хотела видеть моя мать, а не таким, как отец.
- Можно узнать - кем был ваш отец?
- Мне неприятно о нем говорить. Для него ни дома, ни семьи не существовало. Любил он по-настоящему только низкопробную музыку и всякие притоны, всякий сброд.
- Хороший он был музыкант, по-вашему?
- Хороший? - В его голосе зазвучало волнение, он весь напрягся, казалось, он сейчас выпалит что-то очень важное. Но тут же взял себя в руки: - Хороший? - повторил он уже равнодушно. - Да, конечно, но грубоват. Техника у него, конечно, была неплохая.
- И это вы от него унаследовали?
- Да, его руки, его пальцы, пожалуй. Но упаси меня Бог от его характера.
- Но любовь к музыке у вас ведь тоже от него?
- Да, музыку я люблю, но никогда она не станет для меня наркотиком! - сказал он с ненужной горячностью.
- Угу... Ну, что ж...
- Никогда!
- Простите?
Глаза у него расширились:
- Я сказал, что никогда не допущу, чтобы музыка стала для меня наркотиком. Музыка мне нужна, но все же она мне подвластна, а не я ей.
Тема явно оказалась скользкой, и я перевел разговор на его финансы.
- Да, да, понятно. Но давайте поговорим о вашем капитале: как вы собираетесь его использовать?
- Часть нам с Альмой пойдет на старость лет, а большая часть достанется сыну.
- Но возьмите хотя бы немножко из сбережений, чтобы не работать по вечерам.
Он вдруг вскочил:
- Слушайте, я вас просил распоряжаться моими бумагами, а не моей жизнью. Бели без этого вы не можете, я поищу кого-нибудь другого.
- Что вы, Герберт, мистер Фостер. Прошу прощения, сэр. Я хотел только полностью охватить всю картину. Он сел, красный, как рак.
- Отлично, тогда уважайте мои убеждения. Я хочу жить на свои средства. Если мне надо брать вторую работу, чтоб свести концы с концами, что ж, это мой крест, и я должен его нести.
- Да, да, конечно. И вы совершенно правы, Герберт. Я вас за это уважаю. - ("В сумасшедшем доме ему место", - подумал я.) - С сегодняшнего дня я все возьму в свои руки, помещу ваши деньги повыгодней. - На минуту я отвлекся, мимо шла красивая блондинка, - и не слышал, что сказал Герберт.
- Что вы сказали? - переспросил я.
- Сказал: "Если правое твое око соблазнит тебя, вырви его и брось".
Я было рассмеялся на эти слова, но тут же оборвал себя; Герберт говорил совершенно серьезно.
- Ну, ладно, скоро вы окончательно выплатите взнос за машину и тогда воспользуетесь заслуженным отдыхом по вечерам. Будет у вас чем гордиться: целую машину заработали в поте лица, всю, до последнего винтика.
- Один взнос остался.
- Тогда прощай, ресторан?
- Нет, надо будет еще выплачивать подарок ко дню рождения Альмы - покупаю ей телевизор в рассрочку.
- И платить будете тоже из заработка?
- Но подумайте, насколько ценней будет подарок, если я на него сам заработаю!
- Да, сэр, тогда ей по вечерам скучать уже не придется.
- Что ж, если мне еще двадцать восемь месяцев придется по вечерам работать, так, ей-богу, ради нее и не то можно сделать.
Если биржевые операции пойдут тем же ходом, что и в последние три года, Герберт станет миллионером к тому времени, как выплатит последний взнос за телевизор для Альмы.
- Прекрасно, - сказал я.
- Я люблю свою семью, - сказал Герберт серьезно.
- Не сомневаюсь.
- Я свою жизнь ни на что не променяю.
- Вполне вас понимаю, - сказал я. У меня создалось впечатление, что он со мной спорит и что ему очень важно меня убедить.
- Когда я вспоминаю, чем был мой отец, а потом думаю - какую жизнь я для себя создал, то нет для меня в жизни большего удовольствия.
Мало же у Герберта было в жизни удовольствий, подумал я.
- Завидую вам, - сказал я. - Да, вы должны испытывать большое удовольствие.
- Очень большое, - сказал он решительно. - Да, очень, очень, очень...

Моя фирма занялась ценными бумагами Герберта, заменяя не очень прибыльные акции более прибыльными, выгодно помещая накопившиеся дивиденды, - словом, приводя его капитал в полный порядок. Я был восхищен тем, что сделала наша фирма с бумагами Герберта, но меня угнетала невозможность похвалиться нашей работой, даже перед ним самим.
Наконец я не выдержал и решил подстроить случайную встречу. Найду ресторан, где работает Герберт, и зайду туда перекусить, как любой гражданин. Доклад обо всех изменениях его капитала я как бы случайно захвачу с собой.
Я позвонил Альме, и она сказала адрес ресторана, - я о таком никогда и не слышал. Герберт ничего говорить не желал, так что я понял - место, как видно, неважное, да он так и сказал: "Надо нести этот крест".
Ресторанчик оказался куда хуже, чем я думал, - замызганный, темный, полный грохота и гула. Да, хорошее место выбрал Герберт, то ли желая искупить грехи блудного отца и проявить благодарные чувства к супруге, то ли поддержать собственное достоинство, зарабатывая хлеб в поте лица, - словом, сам выбрал, неважно зачем.
Я протолкался к бару между скучающими девицами и жучками с бегов. Пришлось орать, чтобы бармен услыхал меня сквозь оглушительный шум. Когда до него дошел мой вопрос, он заорал в ответ, что ни про какого Фостера он слыхом не слыхал. Видно, Герберт занимал самое что ни на есть ничтожное место в этом учреждении. Возился в грязи где-нибудь на кухне или в подвале. Характерно.
В кухне какая-то старая карга лепила подозрительные котлеты, прихлебывая пиво из огромной кружки.
- Я ищу Герберта Фостера.
- Нет тут никакого Герберта Фостера.
- Может, он в котельной?
- Нет тут никакой котельной.
- Слыхали такую фамилию - Фостер?
- Никакой такой фамилии не слыхала.
- Спасибо.
Я снова сел за столик - надо было все обдумать. Очевидно, Герберт взял адрес этого кабачка из телефонной книжки и сказал Альме, что там он работает по вечерам. Мне стало немного легче на душе. Наверно, у Герберта были более уважительные причины - держать под спудом восемьсот пятьдесят тысяч долларов, а вовсе не те, которые он мне изложил. Я вспомнил, что каждый раз, как я ему советовал бросить эту вторую службу, он морщился, как будто дантист подносил к нему иглу бормашины. Теперь я понял: как только он скажет Альме про свое богатство, у него пропадет возможность удирать от нее в свободные вечера.
Но что именно было Герберту дороже восьмисот пятидесяти тысяч? Пьянка? Наркотики? Женщины? Я вздохнул: напрасно я что-то выдумываю, ничего толком я попрежнему не знаю. Подозревать Герберта в аморальности было немыслимо. Что бы он ни затеял, все делалось во имя добра. Мать до того его вышколила, а пороков отца он так стыдился, что я твердо верил - не может он сойти с пути праведного. Не стоило ломать голову, решил я, и заказал посошок на дорожку.
И тут я увидел, что Герберт Фостер, весь какой-то общипанный, загнанный, пробивается сквозь толпу. Всем своим видом он выражал неодобрение, словно праведник, попавший в блудилище вавилонское. Он держался до странности напряженно, даже локти отставил в стороны, подчеркнуто стараясь никого не коснуться и ни с кем не встретиться глазами. Никакого сомнения быть не могло: он испытывал тут муки ада, дикое унижение.
Я его окликнул, но он меня не заметил. Он был вне пределов досягаемости. Герберт весь окаменел от судорожных усилий - зла не видеть, зла не слышать, зла не знать.
Толпа в конце зала расступилась перед ним, и я подумал - сейчас он возьмет в темном углу щетку или тряпку. Но в конце прохода вдруг вспыхнул свет, и маленький белый рояль заблестел, как драгоценное украшение. Бармеа поставил на рояль стакан с джином и вернулся к стойке.
Герберт смахнул пыль с табурета носовым платком и, поморщившись, сел. Он вынул сигарету из кармана пиджака и закурил. И вдруг сигаретка стала медленно опускаться к углу рта, а Герберт все больше наклонялся к клавишам, и глаза у него сузились, словно он прищурился, разглядывая что-то необыкновенно прекрасное, вдали на горизонте.
И чудо: Герберт Фостер исчез. На его месте сидел другой человек. Не помня себя, он нацелил согнутые пальцы, как когти, и вдруг ударил по клавишам. И грянул исступленный, похабный, великолепный джаз, опалив воздух жарким дыханием призраков двадцатых годов.
Поздно ночью, у себя дома, я снова просмотрел свое произведение искусства - отчет о капиталовложениях Герберта Фостера, известного в кабачке под именем "Гаррис-фейерверк". Ни своего общества, ни деловых разговоров я в тот вечер "Фейерверку" не навязывал.
Через неделю-другую он должен был получить сочный кус от одной из сталелитейных компаний. По трем нефтяным концернам платили дополнительные дивиденды. Трест сельскохозяйственных машин, - у него там было пять тысяч акций, - собирался предложить ему сделку - на каждой акции он зарабатывал три доллара.
Благодаря мне и моей фирме, а также подъему экономики, Герберт стал на несколько тысяч богаче, чем месяц тому назад. Я имел полное право гордиться, но мой триумф, - не считая комиссионных, конечно, - был для меня горше полыни.
Для Герберта уже никто ничего сделать не мог. Он получил все, чего хотел, задолго до того, как появилось наследство и вмешался я. Он был воплощением респектабельности, порядочности - всего, что вбила ему в голову мать. Но и в другом ему повезло. Заработка ему не хватало. И ему ничего не оставалось, как во имя священного долга перед женой, ребенком и домашним очагом служить тапером в низкопробном кабаке, пить джин, дыша перегаром, и три вечера в неделю становиться "Гаррисом-фейерверком" - сыном своего отца.
Курт Воннегут. Наследство Фостера